на солнеЧной стороне улицы

Литературная гостиная
№37 (437)

(Отрывок из романа)

«Cтоит мне оказаться в Римини,
как на меня набрасываются призраки,
уже сданные в архив
и разложенные по полочкам».

Федерико Феллини, «Делать фильм»

***
Летом и осенью огромный Веркин двор жил особой коммунальной жизнью. Посиделки, перепалки, мордобои и обсуждения международного положения – все это выносилось на крылечки, на сколоченные из досок и врытые в землю скамейки.
Едва ослабевал азиатский млеющий зной, едва длинные тени от урючины и яблонь сливались и густо застилали кривые и щербатые дорожки из красного кирпича, из окон домов выползали черные змеи резиновых шлангов. Толстые и потоньше, скрепленные на стыках белой алюминиевой проволокой, они протягивали к земле раздвоенные языки воды, и земля жадно подставляла под холодные струи сухую горячую спину. И когда прибивалась пыль и напивалась земля, в воздухе возникал и плыл, вливаясь в раскрытые зарешеченные окна домишек, тонкий и порочный запах «ночной красавицы» - маленьких красно-лиловых цветков, похожих на крошечный раструб граммофона.
Двор наполнялся голосами, смехом, вскриками, визгом ребятни, окриками матерей, двор гудел, напевал, выплескивал из окон звуки радиол. Бабка Соня каждый вечер просила зятя Рашида ставить ее любимую – «На позицию де-евушка провожала бойца...» Он ставил, не мог возразить. Был человеком мягким и уступчивым, хотя и ругачим. Ставил пластинку толстыми своими пальцами долго, сопя, не сразу попадая дырочкой на никелированный штырек, вздыхая и бормоча: «Собака ты, собака...»

В двух зажиточных семьях уже имелись телевизоры «КВН» - маленькие, с квадратными экранами, с дутыми линзами перед экраном.
Умелец Саркисян иногда пускал «посмотреть» на мерцающий телевизор, если бывал в хорошем расположении духа и в ладу с супругой, - в комнату набивался народ со двора, приносились стулья, табуреты, садились друг к другу на колени, полулежали на полу. Саркисян – маленький, верткий, в дырчатой майке и синих бриджах то и дело ревниво подскакивал к телевизору: «наладить» - подправить линзу, крутануть какую-нибудь ручку. Саркисян гордился собой, своим телевизором, комнатой с синими бархатными портьерами, суровой женой Тамарой, детьми – Лилькой и Суреном, но главное – телевизором. «У меня цветной», - сдержанно добавлял он. “Цветной” – это делалось так: добывалась где-то твердая прозрачная пленка с тремя цветными полосами, красной, синей и желтой, и лепилась на линзу перед экраном. Таким образом, лицо киногероя или диктора новостей, и без того обезображенное линзой, одутловатое, становилось и вовсе жутким – лоб и волосы мертвенно синими, глаза и нос красными, как у вурдалака, а рот и подбородок ярко желтыми.
Но какой восторг перед чудесами прогресса испытывали все зрители – от бабки Сони до шестилетней Верки.
Саркисян славился во дворе любовью к семье и твердыми моральными устоями. Каждое лето он отправлял жену с детьми к родным в Армению, а сам принимался за ремонт.
- Саркисян опять впрягся, - с уважением говорил кто-нибудь, следя за тем, как ворочает маленький Саркисян большие мешки с алебастром.
- Семьянин! – замечала бабка Соня таким тоном, словно Саркисян носил это звание официально, как чемпион или лауреат. – Семьянин!

Саркисян и вправду обладал выдающимися семейственными достоинствами. Он волок на своем горбу семью сестры жены Тамары, обе четы дряхлых родителей, а главное – опекал и страшно любил своего несчастливого брата Мишу, инвалида детства. Четырнадцатилетним мальчиком Миша попал под трамвай. Мачеха послала его за маслом в магазин, он по пути заигрался с пацанами в «лянгу», а спохватившись, помчался, боясь ее гнева, – магазин мог закрыться. Ему отрезало обе ноги выше колен. И это горе согнуло его, скрючило в безвольного злобного алкоголика. Младший брат был главной ношей трудяги Саркисяна. Дважды в день Мише носили кастрюльки с горячим. Однажды летним днем, в жару, уже пятнадцатилетняя Лилька принесла Мише приготовленную матерью долму. Она отперла дверь своим ключом, вошла и увидела Мишу спящим на балконе. «Понимаешь, - рассказывала она лет пятнадцать спустя Вере, с которой до того не виделась примерно столько же лет, - он лежал на матрасике, без протезов, беспомощный – полчеловека».
Недели за три до смерти он поскандалил с братом, с благодетелем. Явился пьяным, орал на весь двор немыслимые гадости. Саркисян не вынес публичной обиды, прогнал его с глаз долой. Лилька в то время готовилась к свадьбе. Она как раз ехала в трамвае, возвращалась с женихом из магазина, где по талонам покупали ему черный жениховский костюм. На задней скамейке полупустого трамвая трясся пьяный Миша. Увидев племянницу, поднялся, проковылял по вагону и, перед тем как выйти, бросил ей, гадливо улыбаясь: «Тварь!».
Спустя неделю Миша повесился, и висел три дня. Какой-то его собутыльник вошел в незапертую квартиру, увидел висящего Мишу, прибежал к Саркисяну:
- Поди, вынь брата из петли!
Тот пошел и вынул.
В этот день у Саркисяна поседела вся левая сторона груди.
А года через три Лильку привели к гадалке. Тем летом у нее пропал муж, и Лилька бегала и искала его повсюду. Гадалка сказала, что муж вернется к ноябрю, он и вернулся, - не о нем, кобелине, речь. А гадалка была неописуемая, и кроме всего, вертела блюдечко - вызывала духов. И Лилька вызвала Мишу – она все мучилась, ей казалось, что Миша, который с детства был ей как брат, не говорил того слова, в лязге трамвайном почудилось. Блюдечко вертелось, дергалось, подпрыгивало. Это явился Миша. Разом вспотевшая Лилька спросила высоким дрожащим голосом:
– Миш, ты какое единственное слово сказал мне в нашу последнюю встречу?
И блюдечко завертелось, выстраивая слово: «т-в-а-р-ь.!»

Так, о ремонте.
Ремонт Саркисян неизменно делал своими руками, хотя работал на стройке прорабом и имел в этом деле неограниченные возможности. Каждый год придумывал что-нибудь новенькое.
– Этот год накат делаю, - устало удовлетворенно сообщал он ближайшему соседу справа, Рашиду. Сидел на крыльце, запачканном известкой, - в старых, заляпанных этой же известкой, бриджах, гордо и удовлетворенно выкуривая папиросу. – В столовой пущу желтый колокольчик по красному полю, наискось, в спальне – синий квадрат на зеленом круге. Красиво будет...
- Саркис, желтый колокольчик бывает разве? – лениво улыбаясь, спрашивал Рашид.
- Э-э, - махал на него рукой Саркисян, - Смотри, лентяй, пять лет на косое крыльцо выходишь. Ты какой хозяин, а?..
Подробности ремонта любила выспрашивать бабка Соня. Делала она это из какого-то самозабвенного злорадного самоистязания, понимая, что ее зять, Рашид, никогда не достигнет таких высот, нет, всю жизнь он готов жить в обшарпанных стенах.
- Саркис, а пол? – жадно расспрашивала она. – Шпаклюешь?
- А как же нет! – обижался Саркисян, одновременно понимая, что нельзя обижаться на эту бедную, и так обиженную судьбой старуху. Он сплевывал, щелчком отправлял окурок в кусты мальвы, стеною растущие у забора, и перечислял, загибая пальцы:
- Шпаклюю, чтоб иголка не прошла. Так? Теперь: крашу в ореховый цвет. Такой цвет достал! Маме такой желаю, Соня, поверь. Теперь: жду три дня, чтоб высохла. Так? Теперь: а-астарожна, лаком крою, и еще раз крою, и еще раз крою, Соня! Три раза, поверь, не пожалею лака! Кому жалеть, Соня? В этом доме мои дети растут, и внуки жить будут. Меня отсюда вынесут, Соня, кому жалеть лака!? Три раза, говорю, крою. А как иначе?
- Как зеркало будет, – с горькой радостью подводила итог бабка Соня. – Ты семьянин, Саркис....А он – легкий кивок в сторону собственных окон, - будет в хлеву жить. Ему так нравится...

(Еще лет через пять бабка Соня ослабеет настолько, что перестанет подниматься вовсе, и ненавидимый ею зять Рашид будет мыть ее, менять под ней пеленки, ставить затертую любимую пластинку, по-прежнему не сразу попадая дырочкой на никелированный штырек.
«На позицию де-е-вушка провожала бойца...»...
«Собака ты, собака, - вздыхал он, стирая загаженные старухой пеленки. - Собака ты, собака...»)


Комментарии (Всего: 1)

Это мои соседи, я с ними живу...<br>Ташкент всё такой же.

Редактировать комментарий

Ваше имя: Тема: Комментарий: *