МОЯ СЕСТРА

По волнам нашей памяти
№42 (548)

Как ни странно, этот фундаментальный, большого формата, в переплёте из черной натуральной кожи, да еще с золотым обрезом еженедельник я никогда внимательно не разглядывала. Мне его отдала, за ненадобностью, видимо, моя старшая сестра, и абсолютно девственные, без единой записи на плотной желтоватой бумаге страницы, и тисненые, опять же, золотом цифры - 1953 - подтверждали, что за прошедшие годы он ей не пригодился.
Когда еженедельник стал моей собственностью (я родилась в сорок девятом - мне исполнилось четырнадцать), употребляла я его как дневник, исписав от корки до корки. Но еще, слава Богу, в старческое слабоумие не впала, чтобы белибердой заинтересоваться, типичной для подросткового именно возраста. Еженедельник, обнаруженный среди фотографий, писем и прочих семейных реликвий, привезенных из России, привлёк внимание по другой причине - роскошью, в ту эпоху в СССР редкой, настораживающей и опасной. На титульной странице прочла: National Blank Book Company Holyoke, Mass. Шрифт помельче: Made in U.S.A. И печать красным: The Stockett-Fiske Co. 919 E St., N.W. Washington 4, D.C.
Откуда, каким образом это оказалось в нашей семье, в сталинской Москве? От кого еженедельник, в Америке изданный, получила сестра Ирина?
Мой отец в США впервые побывал в 1957-м, в группе писателей-журналистов, командированных туда на месяц, или больше, не помню, вернувшись, разумеется, с убеждениями столь же твёрдыми, но, судя по большому количеству отснятых фотографий, ошеломлен всё же был. Помню фразу, им сказанную во время застолья: «Да, они не хотят войны, им есть что терять, а вот мы - усмехнулся, - ничего не боимся.»
Мне и младшей сестре папа из Штатов привёз по кукле Мисс Пам - прародительнице Барби, а всему нашему классу - сенсация! - жевательные резинки. Еженедельник 1953 года он точно в багаже не имел. Юбки, многослойные, широченные, что сейчас снова входят в моду, имелись: для мамы и для нашей старшей сестры. Фамилия у неё сохранилась её отца, первого мужа мамы, лётчика-полярника, Героя Советского Союза Мазурука. Ну и что? Ирина с нами воспитывалась, разница в том лишь сказывалась, что папа, даже если был чем-то явно недоволен, на Ирину никогда не кричал. А вот на меня - да. Правда, и я в долгу не оставалась. А с Ириной - только обмен взглядами. Как вижу, понимаю нынче - грустными.
То ли Ирина была таким трудным ребенком, то ли мама чересчур молодой её родила, но отношения их напоминали эстрадный номер нанайской борьбы: никто не сдался, никто не победил. Ирина упрямо демонстрировала непослушание, мама - неизбежность за провинности наказания. Ирина, как и все в нашей семье, не умела врать, но у нас потребности во вранье не возникало, а у неё (даже вроде без надобности)- постоянно.
Не везло: все её шалости мамой мгновенно разоблачались. Наденет без спроса мамину шубу, а на рукаве выдран клок. Так же с серьгами - одна потеряна. Вот недотёпа! Казалось даже иной раз: что ли она нарочно? Не умела или же не хотела поаккуратней заметать следы? Разносы мамины сносила покорно, но иногда мелькало в зеленых, с книзу опущенными уголками глазах нечто, похожее на удовлетворение.
У неё был знаменитый отец, знаменит стал и отчим, мать-красавица, сытая жизнь, избранный круг общений, самых разнообразных, миллион, но, видимо, чувствовала, и состояние такое нагнетала, себя сиротой. Хотела, чтобы её жалели? Но вот как раз жалость, да еще выраженная определённо, словесно, не приветствовалась, не была принята в нашей семье.
Высокая, статная, с шевелюрой буйной волнистых волос, ногами, что называется, до подмышек, и если бы не кривизна в икрах, подчёркнутая каблуками, - готовая супермодель, она пленяла многих, роман следовал за романом, но завершался скоротечно. Есть натуры, увлекающиеся, так сказать, самой любовью, причём в ранней стадии, а предпочтения случайны и не столь уж существенны. От устоявшегося, упрочнившегося на них скукой веет, и в поиске разнообразия ни себя, ни других не щадят.
При этом Ирина отнюдь не была Мессалиной. Влюблялась поначалу вроде всерьёз, со всеми романтическими атрибутами - писаниями писем, стихов очередному возлюбленному, пылкими объяснениями со слезами, а после внезапно, без перехода, вдруг изменяла, сразу же уличаемая, как и в попытках без спросу воспользоваться мамиными нарядами.
И уж точно не хищница. О выгоде, никакой, ни в чём, не заботилась. И что само в руки плыло, умудрялась разорить, сокрушить. Тех, в кого другие изо всех сил бы вцеплялись, мёртвой хваткой держались, расшвыривала, никакой возможности не оставляя хотя бы приязненность сохранить. Нет, всё в клочья, уничтоженное, спалённое дотла. Без сожалений, без упрёков, бескомпромиссно. Но знала, верно, на ком можно будет в любых обстоятельствах повиснуть: на маме. Получив оплеуху, но с гарантиями, что мать дочь опекать будет всегда.
Ей было шесть, когда мои родители встретились, как бывает, случайно, у кого-то в гостях. И тринадцать, когда появилась я. Довольно долго оставалась в семье единственным ребёнком, а уж наша мама, натура страстная и властная, в воспитании первенца наверняка выкладывалась сполна.
Ну а мой отец к животным и к детям - со взрослыми иначе - проявлял безотказное терпение и безмерную снисходительность. Но контакта с падчерицей не получилось. Что ли мама, с присущей ей недоверчивостью, предпочла со старшей конфликты сама улаживать, если так можно назвать их с Ириной скандалы. Оберегала дочку от нейтрального, объективно-трезвого, током родственной крови не согретого наблюдения - созерцания отчима? Перестраховалась? Ведь в отстранённой безучастности исключена какая-либо, в чём-либо взаимность. А, кстати, в нашей семье папа именно сочувствовать слабости решался, тайком от мамы, «сантименты», как она определяла, брезгливо отвергающей. Так, верно, наелась ими с Ириной, что нам, детям от её второго брака, на чувствительность слёзную и намёка не позволялось.
Мы с Ириной не только от рождения являли антиподы - нам назначено было полюсные свойства своих характеров ежедневно, ежечасно подтверждать. Мамин железный наказ - только проснувшись, ни секунды не медля, мчаться в ванную и сразу же приступать к исполнению вменяемых неукоснительно обязанностей - въелся намертво, что называется, до мозга костей. По контрасту с Ириной, в постели нежащейся до полудня. Так же отважно, хотя и передёргиваясь от отвращения, я пила по утрам рыбий жир, а перед сном - кефир. Ирина же любою еду сдабривала обильно уксусом. От слов «надо», «полезно» её тошнило. И если я от природы жаворонок, то она - сова.
Отцы разные? Ну да... Фото её родного, Мазурука, видала: самодовольно-надменный профиль, со всеми, тогда уже генеральскими, регалиями. Вылитый вояка, авторитарный, неповиновения ни в чём, очевидно, не терпящий. И, очевидно, так же жгуче самолюбивый. Алименты, сколько положено, выплачивал, но жгучую обиду на жену, его покинувшую ради другого, не простил и перенёс на дочь. На моей памяти, с ним в квартире Дома на набережной, откуда мама ушла к моему отцу в коммуналку, Ирина считанные разы встречалась. Туда он привел мамину заместительницу Тамару с дочкой Таней, моей сестры сверстницей. Ирина делилась впечатлениями после таких посещений: Мазурук белел, если мама в беседах упоминалась. Как это Тамара воспринимала? Детьми общими они не обзавелись. И как себя ощущала, когда в шестикомнатных хоромах тень её предшественницы, предательницы-преступницы, зримо проступала?
Прочитала недавно, что в России снимается фильм, где прототипом главного героя является легендарный, так сказано, лётчик Илья Павлович Мазурук, во Вторую мировую войну по лендлизу перегонявший технику, самолёты союзников из Америки в СССР. Сверкнуло: вот откуда шикарный еженедельник. Он, видимо, и после войны бывал в США. И свитер, тёмно-синий, густо-плотный, с красной полоской, что я за сестрой донашивала, оттуда. А еще мне перешивали её клетчатые, c глубокой складкой, что называется, классического фасона юбки, купленные в дорогих, могу нынче судить, магазинах. То есть Ирина встречалась с отцом и без оповещений кого-либо. От Лаврушинского, где Кожевниковы поселились, до Дома на набережной отмахать - всего ничего. Я до кинотеатра «Ударник», в том же, что и Дом на набережной, комплексе добегала на сеансы минут за десять. Как их свидания проходили, гадать не смею. Растравляли друг друга? Утешали?
Но ведь ребёнку отец нужен не в тайных свиданиях, а всегда, всю жизнь. В той же степени, как ребёнок отцу. И не должно быть между ними преград. Никаких. Ничьих. А если возникали? Как их преодолевать?
Всплывает мамой как бы нечаянно оброненное и мне запавшее, тогда неосознанно. В отсутствие её мужа Мазурука - к геройству его прибавилось то, что он потерялся вместе с самолётом во льдах Арктики -_было предложено самой выбрать жилплощадь в том самом Доме на набережной.
Маму, по её словам, удивило, что столько квартир - целые этажи - пустовали. Она-то выросла на Сретенке, рядом с клоакой Трубной площади, и к верхам кремлёвским никакого отношения не имела. Ничего не слыхала о раскрученных тогда уже вовсю репрессиях? Не вникала? Кто они такие, «враги народа», от неё отлетало? Но, как после рассказывала, ощущение возникло, когда в Доме на набережной квартиру выбирала, что хозяева там ненадолго ушли и вот-вот вернутся. Картины оставались на стенах, шторы на окнах, цветы в горшках. Живая, чужая еще там теплилась жизнь и смертным ужасом не обдавала. Пока в чью- ту ванную не вошла: там на верёвке бельишко сохло, трусики женские, детская одежонка. Выбежала, бросилась вниз по лестнице... Но вернулась, значит, и прожила в Доме-могильнике вплоть до случайной, повторяю, встречи с моим отцом.
Потом, уже в начале пятидесятых, в посёлке Переделкино, где по указу Сталина писателям-фронтовикам участки выделили, тоже предоставлялся выбор. На улице Лермонтова, с выходом к лесу, среди прочих вариантов предложена была обжитая дача с прекрасным яблоневым садом. Родители отказались. Взял Семушкин, написавший советский в ту пору бестселлер: «Алишер уходит в горы». Кто-нибудь помнит, читал? Я - нет. Мама соседа Семушкина ненавидела неприкрыто. За что, такого любезного, рассаду предлагавшего для нашего так никогда и не осуществленного огорода? Объяснила: «Он, подлец, видел, как ту семью выселяли на его глазах. На чужом несчастье... Проклято это место, долго, гад, не протянет.» Как в воду глядела. А может быть, собственный опыт подсказывал, в Доме на набережной. Зачумлённое место. И беды рано или поздно настигали там многих, в чьих квартирах мне после, в разное время, приходилось бывать.
Первого мужа, Мазарука, мама, совсем юная замужем оказавшись, пожалуй, побаивалась. С нашим отцом, женщиной зрелой, все решения принимала сама. Отказалась от той дачи, предпочла участок, где конь не валялся, - да пожалуйста! Папа ни в чём ей не возражал. Его затяжной свободе холостяка пришёл конец, с чем он смирился и шутил над собственным, всем наглядным, подкаблучничеством. Какое равенство и зачем ему? Отдал себя безропотно нашей маме, но не без выгоды: весь груз житейский она взвалила на себя.
И со мной не искал (не нуждался) доверительности. Как со щенком забавлялся, что меня перестало довольно-таки рано устраивать. Плетясь за ним следом по переделкинской просеке, что-то бубнила. Однажды оглянулся: «А не могла ли бы ты наконец помолчать?» Мне лет одиннадцать, говорю: «Но я ведь беседу поддерживаю.» Он: «С кем? Я тебе, как могла бы заметить, не отвечаю.» Я: «Но ведь слышишь, ты же меня слышишь!» Он, с любопытством обернувшись: «С чего ты взяла?» Я: «А кого же тебе еще слышать, как не меня? А если проблемы у меня и хочу поделиться» Он: «Проблемы? У тебя?» Уклончиво: «Пока нету, но ведь могут возникнуть.» Он, рассмеявшись: «Вот тогда и поделишься.» Я: «А вдруг поздно будет?»
Нашу с ним близость, мне необходимую, добивалась, как танк, движущийся по заминированному полю, на мишень нацелившись. Он уклонялся, но я наседала. Мои, навязанные ему откровения - тоже ведь бремя, для него излишнее. В итоге сдался, хотя и сопротивлялся. Наши прогулки в лесу сопровождались ссорами до неистовства, выпученными одинаково серо-зелеными глазами, одинаково выдвинутыми, в гневе, подбородками, одинаковым складом рта, брызжущим от ярости слюной.
При приближении к нашей даче слышала: «Маму-то не огорчай, успокойся». Я ему: «И ты тоже, а то дышишь, как паровоз.» И с натуженно весёлыми лицами открывали калитку, не догадываясь, что ей наши тайны, секреты не интересны, их разгадать - пустяк. А вот с Ириной... Почему мамина воспитательная, строго продуманная методика с нами плоды давала, а с ней - всё наоборот. И вот ей-то мама и отдала всю себя, терзаемая чувством вины. Раскаяние и сострадание - самое сильное, что может завладеть человеческой душой.
После маминой смерти по сберегательным книжкам, доступа к которым она папу тоже лишила, выяснилось, что все годы мама оплачивала Иринины счета из папиных, разумеется, денег: и за кооперативную квартиру, тоже на папины деньги купленную, и за газ, и за свет.. Хотя мужья у Ирины были - пока были - вполне состоятельными, но мама никому свою дочь не перепоручала, не доверяла. Папа, узнав то, что долго, тщательно от него утаивалось, вздохнул: «Бедная Вита, мучилась, всё в себе скрывала, перемогала, даже вот такую ерунду...»
Ирина, даровитая во всём, к чему наша молодая мама старалась её приспособить - к рисованию, фигурному катанию, волейболу - не выносила ничего рутинного, требующего дисциплины. Как-то, я тогда уже вовсю печаталась, дала мне страничек пять с выцветшим машинописным шрифтом. Рассказ назывался «Синие стрекозы». Прочитав (крякнув, сделав глубокий вдох), набрала её телефон: Ирина... Понимаешь, всё это хорошо, лирично, трогательно, ну лет в пятнадцать...» Она прервала: «Знала, что ты мне скажешь, но не в этом дело. Права, мне не пятнадцать, а сорок семь. И я одна, совершенно одна. Не могла ли бы ко мне приехать?»
Одна - ничего нового, так было всегда. Но, всё бросив, понеслась к ней на Аэропортовскую. Гора немытой посуды, давно не застилаемая постель, запах старости, столь ранней, оскорбительно ранней, надругавшейся над от природы ей данной красотой. И ведь не только красотой.
Исхудавшие ноги одеялом укрыла. Перемыла посуду, вытерла, в кухонный шкафчик поставила. И ушла, пока она спала.
В скверике, у метро, присела на лавочку. И вдруг прорвалось. Завыла надрывно, с озлоблением зверя, в капкан попавшего и лапы свои перегрызавшего, чтобы вырваться из плена жалости, нутро разворотившей.
Ирина... Ведь на самом-то деле мы были похожи. И в ситуации обратной я могла бы быть ею, а она - мной.


Оставьте комментарий по теме

Ваше имя: Комментарий: *

By submitting this comment, you agree to the following terms

Комментарии (Всего: 5)

Кожевникова всегда любила и любит тереться среди знаменитых и успешных.
Дьявольское чувство выживания. Наверно, из семьи. На Западе-то она никуда невхожа. Так, домохозяйка очередная. Так она теперь через Интернет себя пиарит всячески.
Не будь сестра её женой Олега Ефремова, стала бы она писать о ней? Зачем?
А ещё у неё есть, не поверите, рассказ о неудавшемся романе с А.Мироновым.
Ей не верили, так она Андрея безобидное письмо к ней предоставила.
Сколько лет Миронова нет? А она не только то письмо хранит, но и показывает всем, как доказательство былого романа. Во какая она была крутая.

Редактировать комментарий

Ваше имя: Тема: Комментарий: *
Как всегда интересно, и особенно тень политики над психоанализом взаимоотношений в семье.

Редактировать комментарий

Ваше имя: Тема: Комментарий: *
Mozhet xvatit valjat' duraka a?<br>Nu esli pisat' nechego ,tak brost'e. Esli nechem zanjat'sja poprobuite chto -nibud' noven'koe. Nu xotja by legkiy narkotik<br>

Редактировать комментарий

Ваше имя: Тема: Комментарий: *
Strong. Always touches deep in the mind and soul.

Редактировать комментарий

Ваше имя: Тема: Комментарий: *
This is incredible writing!<br> Kozevnikova is one of the <br> greatest contemporary writers!

Редактировать комментарий

Ваше имя: Тема: Комментарий: *