Аляска

Литературная гостиная
№35 (435)

Лео Кендаллу Соловьеву
Расставим сперва декорации.
Вовсе не потому, что следую классическому уставу. Скорее наоборот: проза у меня лысая, что здешние орлы. Но Аляска, где я не впервые, поражает даже бывалого путешественника, коим являюсь, хотя путешествую преимущественно на восток, а не на запад. Человек тут живет внутри природы, озера и горы по сю пору не все поименованы, а иные, наоборот, поименованы многократно: индейцами, русскими, испанцами, англичанами. Тропы забираются высоко в горы, теряются в болотах, лесах или на альпийских лугах, да и люди не всегда возвращаются из этой первородной природы, и на месте их гибели или исчезновения стоят самодельные кресты. Даже самолет - рухнул в прошлом году да так и лежит, застряв в деревьях на склоне горы, с незахороненным летчиком.
Дело происходит в Ситке, б. Новоархангельске, с единственным светофором, который ненавидят все жители. Стоит август, а с некоторых пор природы увяданье волнует меня как-то по-весеннему. По совпадению с собственным? Когда я поцеловал Хеллен впервые, она сделала большие глаза, не отвечала и не противилась, только как-то странно смотрела на меня. Я отлип от нее, и Хеллен очень мягко сказала:
- Мне надо привыкнуть.
- К чему привыкнуть? - крикнул я, но молча.
Проклятый возраст!
То есть никак от меня не ожидала, а я-то был уверен, что к тому все идет, и поцелуй был естественным продолжением наших разговоров и прогулок в парке тотемов и по дороге к озеру Medvejie, а для нее - вот черт! - неожиданным. Как же так? Выходит, с ее точки зрения, я так же безнадежно стар, как с моей - мои ровесники? Ничем от них не отличаюсь, в этом качестве больше не котируюсь, и мое дело - труба?
Мы сидели у нее на балконе, я испытывал некоторую неловкость, не зная, что делать дальше - предпринять еще одну попытку или отложить до лучших времен, а пока вернуться к прежним отношениям? Над морем кружил орел, а на лужайке перед домом резвился Питер Пен, вечное дите, которого она всюду с собой таскает и которому не суждено повзрослеть: пяти месяцев от роду кот неосторожно поел отравленного моллюска, чудом спасли, но теперь у него искривленный позвоночник, он остановился в развитии - и в умственном, и в физическом. К примеру, стучит зубами на пролетающие самолеты, принимая за птиц.
И тут на наших глазах произошло нечто из ряда вон, хоть я уже успел привыкнуть к здешним орлам. Да и ходят они по земле довольно неуклюже, напоминая индюшек, особенно молодые, сплошь серые орлы, потому что свое национально-символические оперение приобретают только на четвертом году жизни. Кстати, Бенджамин Франклин предлагал в качестве национальной эмблемы именно индюшку, но победил орел. По справедливости: в полете эти геральдические птицы нет слов как хороши и, набрав высоту, недвижно, без единого взмаха крылом, парят в воздухе, вертя белой головой и высматривая острым глазом добычу за многие мили. Так, должно быть, издали орел и высмотрел Питера Пена и камнем пал на него. Котенок был обречен, но инфантильность его спасла. Заметив летящего на него орла и приняв за птичку-невеличку, Питер Пен подпрыгнул высоко в воздух, чтобы ее схватить. Промахнулись оба, и орел тяжело, вразвалку заковылял по лужайке, ничего не видя окрест. Питер Пен выгнул свою и без того кривую спину и зашипел, только сейчас поняв, что птица несколько превышает воробья и даже голубя. Чем не вариация на тему “Давид и Голиаф”?
Я наблюдал за орлом, пока он не истаял в воздухе, а Хеллен уже прижимала своего вечного котенка к груди. С ней случилось что-то вроде истерики, а давно проверено - ничто так не возбуждает, как женские слезы. Жалость - это и есть желание утешать - значит любить. Как еще мужчина может утешить женщину?
- Здесь должны жить сплошь патриоты - ежедневно видеть живьем символ Америки! - сказал я, чтобы разрядить обстановку.
Я прилетел в Ситку, когда его девятитысячное население живо обсуждало местные новости. В православной церкви низложили попа за совращение несовершеннолетних прихожан, а основателю города Александру Баранову подвыпившие тлинкиты, которых русские называли колошами, спилили ночью нос, хотя скорее всего это эвфемизм, как сбежавший нос коллежского асессора Ковалева, отрубленный палец отца Сергия или срезанная Далилой коса Самсона - понятно, не в длинных власах заключена была его нечеловечья сила, а в корне жизни.
Присланный из Джуно, чтобы утешить прихожан православной церкви, “индейский доктор” Ник - психиатр? гипнотизер? проповедник? знахарь? шаман? - объяснил мне:
- Борьба у них шла с переменным успехом. Сначала русские потеснили индейцев, потом индейцы вырезали всех русских вместе с завезенными из России алеутами, пока русские не взяли реванш. Индейцы ушли в леса и уплыли на другие острова, а возвратились только через двадцать лет и мирно зажили бок о бок с пришельцами. Русских давно уже нет, вот тлинкиты и мстят статуям, когда у них на почве алкоголизма пробуждается историческая память. Два месяца назад несколько могил на русском кладбище своротили.
Я успел побывать и в русской церкви, где проповедь - по-английски, псалмопение - по-русски, а среди прихожан ни одного русского, и в грязном индейском гетто с ярко размалеванными домами, пьяным населением и бродячими псами, и на этом кладбище, которое русским называется условно - не по этносу, а по вере здешних обитателей. Следит за кладбищем (как и за двумя другими, неправославными) на добровольных началах Джо, тоже индеец, но из соседнего племени хайда, местный сказитель, storyteller, который до того нейтрален и спокоен, будто нет человека вовсе, пока не заводится и не входит в транс во время выступлений - его предки шаманствовали, а он сказительствует. Чем не пример для подражания? Беру за образец.
Вот и на барбекю он сидел отрешенно, равнодушно внимая нашим разговорам, и одному Богу известно, где витает его душа, пока ее хозяин (или раб) не впадает в шаманский транс рассказчика. Не встрял даже, когда зашла речь о его соплеменниках и неискоренимой традиции среди них: инцесте.
- И это несмотря на традиционное табу на внутриклановые женитьбы: “орел” должен жениться только на “вороне”.
Эту справку выдал владелец картинной галереи Юджин, молодой человек родом из Нью-Йорка, с красивой, проглотившей язык женой-калифорнийкой и ангелоподобным беби по имени Лео, которому он время от времени совал в рот палец, предварительно обмакнув в вине, и дите чмокало от удовольствия. Среди прочего, Юджин поделился с нами идеей соединительного между Аляской и Россией туннеля по дну Берингова пролива, наподобие Ла-маншского, а в ответ на скептические улыбки присутствующих горячо предсказал, что туннель рано или поздно проведут даже через Атлантический океан, соединив Америку с Европой.
- Орел и ворон - тотемы разных кланов, - пояснила для меня, как cheechako, пришельца, самая молодая среди нас, не считая беби, которая и оказалась полькой Хеллен.
- Обратная зависимость, - сказал Ник, который никогда не снимал с головы капитанскую фуражку, прикрывая раннюю лысину и обозначая свое греческое происхождение, хоть родом из Сицилии. - Потому и табу, чтобы искоренить инцест.
Сам Ник, который лечит индейцев от алкоголизма и самоубийств, за что и прозван “индейским доктором”, взял в жены девушку из почти уничтоженного племени пронзенных носов, но в прошлом году, пока он странствовал вместе с Хеллен и ее формальным – чтобы не возвращаться в Польшу – женихом Брайеном по совсем диким местам Аляски, ее на улице Анкориджа лягнул насмерть забредший в город сохатый, и теперь у Ника чувство вины, хотя само это дикое путешествие было бегством от жены, после того как та ему изменила. А чего ради отправились с ним вместе Хеллен и Брайен? Предсвадебное путешествие? Они были едва знакомы.
На том барбекью нас вместе с беби было девять человек, я - старше остальных лет на десять-двадцать, а Хеллен, за которой сразу же приударил, сочиняя в уме рассказ под названием “Тебе ничего здесь не светит, дружок” и полагая, что дальше названия и легкого флирта на фоне природы дело в обоих случаях не пойдет, - на целых двадцать восемь.
Не знаю как кого, меня эта разница не колышет. Наоборот. Все больше и больше тянет к молодым. Как вурдалака - к живым. С каждым годом все сильнее чувствую себя чужим среди своих и тайно мечтаю быть своим среди чужих. Говорю не о сверстниках в розницу, но в целом, оптом - о поколениях. С моим поколением мне давно не по пути, тем более конечный пункт этого пути все более ясен. Вот я и задумал дезертировать. Точнее катапультировать в другое поколение.
Понятно, я сознаю физические пределы, которые ставит мне возраст. К примеру, не смог бы, наверно, составить компанию Нику, Хеллен и ее жениху Брайену в их 250-мильном странствии по незаселенному, дикому побережью Аляски - на обтянутом кожей каике вокруг Адмиралтейского острова, а потом через горы Брук Ранже до арктических деревень, где они жили в ледяных иглу и ели сырьем китовье мясо, включая muktuk, кожу и ворвань, которые эскимосы почитают за деликатес. Такие вот бездорожные, малодоступные места называются на аляскинском жаргоне bush. Я видел возбуждающий снимок, где они втроем - на фоне глетчера с тяжелыми рюкзаками за плечами и абсолютно голые: в центре прекрасная Хеллен, по бокам обладатели обрезанных пипирок, включая похожего на викинга Брайена.
Взяв по банке пива, спустились с ней к воде, от которой подванивало рыбной мертвечиной. К тому времени я уже поехал, мозги набекрень. От вечернего холода, от обильных возлияний или от нервного возбуждения меня стало трясти. Хеллен взяла меня под руку, она тоже дрожала. Или мне показалось? Мы продолжали, перебивая друг друга, говорить на чужом нам обоим языке и не сразу расслышали, что нас зовут - барбекью закончился.
Сговорились встретиться завтра в галерее Юджина на Линкольн-стрит и отправиться вдвоем к Медвежьему озеру: конец лета, грех не воспользоваться. Потому что чуть позже здесь положено идти сплошным дождям, на эту тему много шуток, типа “Зато над тучами и туманами всегда солнце” либо “За один солнечный день мы платим месяцем непогоды”, а резиновую обувь так и зовут - Sitka slippers, ситкинскими шлепанцами, и раздражение от невозможности выйти наружу поздней осенью и зимой называют не клаустрофобией, а cabin fever, комнатной лихорадкой.
На память об этой поездке, помимо индейской маски с зубным оскалом и вытекшим глазом, сувенирного тотема и юлу, эскимосского ножа, я увезу в Нью-Йорк приобретенную в галерее Юджина большую гуашь “Зима на Аляске”, на которой, хоть и декоративно, но с натуральными подробностями изображено соитие - а что еще делать долгой, бесконечной, в полгода, зимней ночью на Аляске? Впасть в зимнюю спячку, подобно медведю? Взвыть белугой? Есть анекдот про местного индейца, который обвиняется в убийстве, и судья его спрашивает: “Что вы делали в ночь с 1 октября на 31 марта?”
Явился немного раньше, покупателей ни одного, туристский сезон на исходе. Круизные пароходы, на которые вся надежда, возвращались на юг, минуя Ситку, а туристы с паромов как потенциальные покупатели - полная безнадега. От нечего делать Юджин развлекал меня, демонстрируя статуэтки из oosik, моржового хрена, которыми его снабжал искусник-эскимос. Эти двусмысленные скульптуры шли нарасхват, особенно у женщин - стоило только намекнуть, из чего сделаны. Единственное животное, член которого держится на кости, да еще таких солидных размеров - больше 25 инчей. Сами по себе либо с вставленной внутрь лампочкой ооsiks тоже продаются, но это уже как sex toy. Что ни говори, экстраваганза.
- Сколько же надо убить моржей ради туристских капризов, - поморщилась Хеллен.
- Думаете, не говорил ему? - стал оправдываться за автора Юджин. - А он в ответ, что моржей его родня на берегу Берингова пролива все равно традиционно истребляет, несмотря на запреты - ради мяса, кожи, бивней, ворвани. Моржовые пенисы - побочный продукт этой древней, как мир, охоты. И заверил меня, что ни один морж не был убит ради его пениса.
Со вчерашнего барбекью воздух Ситки был пропитан тонким ароматом эротики, но чувствовал ли это еще кто? Это мне и предстояло выяснить в походе к Медвежьему озеру, но мои скорее смутные, чем блудливые планы были неожиданно нарушены: воспользовавшись отсутствием покупателей, Юджин перепоручил лавку своему работнику и увязался с нами. Прогулка вдвоем была превращена в экскурсию.
Я один шел безоружный - Хеллен и Юджин взяли с собой по ружью на случай встречи с хозяином здешних лесов - медведем. “Стрелять лучше в землю, чем в воздух - звук громче”,- сказал Юджин. Попутно сообщил также, что бить по оленю надо, когда он тебя не видит - иначе тот напрягает мускулы, и мясо становится жестким.
Повезло или не повезло, но ни один зверь нам на пути не попался. Единственный привет от Топтыгина мы нашли на тропе в виде большой кучи смолистого говна, от него еще шел пар. Меня всегда поражает, сколько лесного зверья нас видит, оставаясь невидимым, как только что сходивший по нужде медведь.
Тропа иногда круто забирала в гору, и мои спутники вынуждены были приноравливаться к моему замедленному на подъемах шагу - не хватало дыхания. В конце концов, счел за благо под разными предлогами поотстать и окруженный первозданной, как в мифе, природой предался возвышенным и горестным размышлениям.
Почему я у нее только для души, а для тела ей нужен викинг-ебур, к которому она, изголодавшись, отправляется завтра в Джуно и зовет меня с собой? В качестве кого? Соглядатая их любовных игр? «В Джуно есть что поглядеть.» Еще бы! Все, что мне остается, - это подглядывать. Свое я оттрубил. Черт, мы разминулись с ней во времени.
Рано утром на следующий день мы сели на паром с золотым колокольчиком на носу и отправились по внутреннему пассажу в Джуно, наблюдая на 10-часовом пути дикую природу. Мы вклинивались внутрь ландшафта, он расступался перед нами, как половинки театрального занавеса. Хвойные острова с медведями на песчанистом берегу, резвящиеся киты, трогательные выдры, лежащие в воде на спине сложив на груди лапки, плывущая лосиха с лосенком. Диковинный, ни на что не похожий мир, я воспринимал его глазом, ухом, носом, но в моем мозгу не оказалось для него соответствующей полочки. Я мучился, не зная, к чему его отнести и с чем сопоставить. В конце концов притомился от наплыва новых впечатлений и - последняя попытка, до Джуно осталось часа три - предложил Хеллен спуститься вниз в каюту. Хеллен ничего не ответила и осталась на палубе.
И вот, стоило только голове коснуться подушки, я как провалился, и те диковины, которые видел и слышал наяву, явились теперь во сне. Мне снилась реальность, невозможная, как сон. Виденное проносилось в спящем мозгу, как причудливые, фантастические, небывалые видения. Вот многотонная туша кита повисла в воздухе, как Магометов гроб, между небом и землей, точнее - между небом и водой. Метрах в двухстах от нас стоял на песчаном берегу на задних лапах гризли и, задрав голову и широко раскрыв пасть, беседовал со своим медвежьим богом. Скривив морду от боли, морж вырезал из собственного члена oosik. Из воды высовывались фаллические тотемы, на каждом сидел ворон-трикстер и, широко расставив крылья, сушил их. Вдали плыла к берегу лосиха с лосенком, а позади качался на волне труп забитой ее копытами девушки-индианки. Совсем рядом с пароходом лежала на спине, с трогательно сложенными на груди лапками выдра, но я вгляделся и узнал в ней Хеллен, которая прижимала к груди беби с бутылочкой, а в ней вместо молока было красное вино - беби был кошачий, и над ним делал хищные круги орел. Присмотрелся внимательней - в кошачьей морде стали проступать человечьи черты, и я опознал ангеличного Лео, повидать которого приехал в Ситку.
Появились первые айсберги, как предвестники того ледяного массива, от которого они откололись, а потом, словно персонаж из алеутского мифа, - голубой глетчер по имени Менденхолл, природный бульдозер. И тут к моей реальности примешалась чужая: прямо на меня плыл “Титаник”, и я был среди его пассажиров и с верхней палубы наблюдал все то, что видел с парома.
Мы проплывали покрытые мощной теугой гористые острова, самоубийцами стремглав летели вниз водопады, над нами кружили лысые орлы, закормленные природой чайки выклевывали из живой семги самое лакомое - глаза. Мир был, как в первый день творения. Весь этот сюр отражал как-то реальность. Преображенная, она проносилась повторно на задней стенке глазной сетчатки, и я бы так и не понял, во сне или наяву, если бы вместо парома по имени “Титаник” не оказался вдруг в своей «мазде», которая мчала меня в Россию через Берингов пролив по подземному туннелю, сработанному-таки стараниями аляскинских прожектеров и сибирских умельцев.
Тут вдруг раздался грохот раскалываемого глетчера, хотя это был, как я догадался, всего лишь стук в дверь, каюта осветилась синим пламенем, и в мой дикий сон плавно, как лебедь, вплыла Хеллен.
Через два часа мы стояли с рюкзаками на верхней палубе и глядели вниз на приближающийся берег. Я первым обнаружил на пристани, к которой пришвартовывался наш многоэтажный паром, фигуру викинга, узнал его по фотографии и глазам не поверил:
- Вон смотри! - схватил я Хеллен за руку. - Твой жених. Голый!
Хеллен глянула вниз, а потом обернулась ко мне.
- С чего ты взял? Это такой юмор?
- Разве это не твой жених?
- Да, это Брайен. Но только он не голый.
Аберрация зрения? Мозговое смещение? Так странно было видеть его одетым, а бежевый цвет куртки я сослепу или со сна принял за цвет его тела.
Неожиданно для себя решил не сходить на берег, а двинуться по водному хайвею дальше на север. Что мне Джуно? Торопливое прощание, неловкий поцелуй - Хеллен как-то неудачно повернула голову, вот я и чмокнул воздух. Через пару минут я увидел, как она встретилась с женихом. Их объятие не показалось мне таким уж страстным, и, стыдно сказать, меня это обрадовало. Они направились к стоянке, Хеллен обернулась, ища меня глазами, но рукой на прощание так и не махнула. Скорей всего не отыскала меня среди других пассажиров, которые стояли на палубе. Забыл сказать: ростом я невелик.
Я отправился в бар и в полном одиночестве отменно надрался. Сидя за стойкой, водил пьяным пальцем по карте. Что там впереди? Хунах? Густавус? Скагвей? Где бросить якорь? Как дикарь, не отличаю сон от яви, витаю в эмпиреях, грежу наяву. Что у нас с ней произошло во сне и что - наяву? Родство душ, сплетение тел, одиночество вдвоем. И как отучить моего великовозрастного сына от этой опасной привычки - совать в рот милому, смышленому Лео обмакнутый в вино палец? Что ни говори, а в родовой амальгаме моего внука две крепко пьющие нации - русские и ирландцы.
Дурная наследственность.